Отказ от всяческих “измов”

0 508

В спектакле Дзё Канамори Дзё канамори – молодой, но уже хорошо известный в мире хореограф, создавший шесть лет назад собственную танцевальную труппу со странным названием “Ноизм” в японском городе Ниигата, только что сочинил и предложил на суд японских зрителей спектакль “Безымянный яд – Черный монах”. Нынешним летом в рамках фестиваля, посвященного чеховскому юбилею, его увидят в Москве.

 

На прошлом Чеховском фестивале этот удивительный японец показал поразивший всех своей мистичностью спектакль “Нина”. А в канун чеховского юбилея он сочинил балет, связанный с мотивами безумия и мистики в творчестве Чехова. Объектами его вдохновения стали рассказы “Черный монах” и “Палата N 6”. Мне довелось увидеть его в конце прошлого года в Ниигате. Он станет одним из двух десятков театральных сочинений на темы Чехова, инициированных и поддержанных Чеховским фестивалем. Часть из них публика увидит совсем скоро – в рамках Дней Чехова в Москве с 26 по 31 января. Большая же часть будет представлена летом.

Зеркальная стена – главный визуальный образ спектакля “Безымянный яд…”. Она соединяет героев – прежде всего писателя – с их внутренними ландшафтами и с тем запредельным человеку таинственным миром, который лежит по ту сторону сознания. Компьютер, по клавиатуре которого бешено строчит писатель, является еще одним знаком одинокого и одержимого творчества, в пучину которого погружается герой. Музыка, звучащая из магнитофона, – Lamento Гии Канчели и романс итальянского композитора и виолончелиста Гаэтано Брага “Серенада для голоса с виолончелью”.

Это тот самый романс, который пела в Мелихове Лика Мизинова, сводя Чехова с ума. Мистика этого романса и самой легенды, в которой больная девушка слышит в бреду доносящуюся до нее с неба песнь ангелов, но никто не понимает ее, и девушка в разочаровании засыпает снова, вдохновила Чехова на создание “Черного монаха”. Его герой какое-то время живет восторженно-творческой жизнью лунатика и поэта, но, излечившись, становится обывателем и умирает от тоски.

Для японского хореографа эта мистическая музыкальная легенда (кстати, вдохновившая когда-то и Дмитрия Шостаковича) стала ключом ко всей истории. Мы решили расспросить его о том, почему японцам из всего чеховского наследия оказалась близка эта тема безумия, а также о том, что значит чувствовать себя японцем.

Российская газета: Что означает название вашей компании “Ноизм”? Оно звучит как какой-то термин.

Дзё Канамори: Буквально – это отказ от всяческих “измов”, например, национализма, коммунизма, постмодернизма.

РГ: А к театру “Но” это имеет отношение?

Канамори: Конечно. В Японии все имеет отношение к “Но”, искусству абстрактному и очень телесному одновременно. Мы должны держать его в памяти как основу всего. И потому, хотя я и учился классическому танцу в Европе, все же остаюсь японцем. Создавая свою компанию, я имел в виду именно этот единственный возможный для нас “изм”: театр “Но” в сердцевине всего, что мы делаем.

РГ: Каково в вас сегодня соотношение европейского и японского начал?

Канамори: Не знаю. Может быть, теперь во мне половина того и другого. Я покинул Японию, когда мне было 17, и вошел в мир профессионального танца в Европе – поначалу в Голландии, затем во Франции. Так что, вернувшись домой восемь лет назад, я был европейцем во всем – в образе мысли, в подходе к танцу, движению. Сейчас же мой материал – это японская телесность, и кроме нее у меня нет ничего. Так что я себя чувствую все больше и больше японцем. Все вдохновляющие меня импульсы идут сегодня из Японии.

РГ: На вас оказал сильное влияние самый известный в мире японский театральный режиссер Тадаси Судзуки. Как это случилось?

Канамори: У меня есть мой собственный метод раскрытия нашего физического потенциала, нашей телесности. Телесность для меня означает то, как чувствует себя тело на земле. Мы искали ее с помощью особого метода, в котором акцент делается на связи с полом. И это совершенно не европейский подход. В Европе устремляются вверх. Мы же ищем нашу связь с духами предков, с землей. Даже будучи в Европе, я сознавал свой совершенно иной тип связи с полом – ведь, как все японцы, я невысок. Наша связь с полом энергетична, сильна и очень суггестивна. Работая дома, с японскими танцовщиками, я окончательно осознал эту разницу. Кто-то, увидев мою работу, сказал, что мы с Судзуки очень похожи. Так я оказался гостем его знаменитой театральной деревни Шизуоко, и так Судзуки стал моим мастером.

РГ: Вы и Судзуки в равной степени концентрируетесь на состояниях безумия и болезни. Кстати, Судзуки, думая о своем посвящении Чехову, тоже хотел поставить “Палату N 6”.

Канамори: Японцы видят красоту в одиночестве и пустоте. В современном мире, куда пришли новые технологии, человек живет точно на необитаемой планете. Кроме того, духовное насилие, насилие вообще – это очень японские состояния.

Я увидел глубоко укорененные в нашей культуре боль и тьму, страсть к самоуничтожению. Это сильнейшим образом потрясло меня в работах и образе мыслей Судзуки. А в чеховских рассказах все это есть. Его волнуют те же вопросы: что есть безумие, в какой степени воображение граничит с реальностью или оно – порождение безумия. В жесткости постановки этих вопросов он – совершенный японец.